Почему в монастырской трапезной хорошо и атеисту
Известный блогер и исследователь гастрономии Роман Лошманов провел два дня в Свято-Успенском монастыре и теперь рассказывает о том, как превратить самый простой обед в трапезу, а квашеную капусту — в духовный опыт.
В тот день, когда я впервые приехал в Старицу, я шел по высокому мосту через Волгу, смотрел на ее берега и думал о том, каково быть старичанином. Люди ведь по-разному, в зависимости от того, где родились и долго живут, представляют себе, картографируют остальной мир. Разные наносят сетки координат: где центры, где окраины. Помню, мы на уроках географии в моем родном городе Арзамасе обозначали его на контурных картах не иначе как столицу Земли.
А для старицких школьников это наверняка Старица. Еще для старичан, думал я, важно ощущение небольшого спокойного города, разделенного на две части красивой рекой в начале своего величия — и соединенного мостом ей под стать. С пейзажами, по-прежнему во многом прокудино-горскими. Водяная лента в зеленых берегах, вал и холмы. Силуэты храмов с устремленными вверх свечками и крестами. Белые стены, за которыми скрываются — и в которых себя совершают — быт и бытие Свято-Успенского монастыря.
Я тогда погулял по нему, позадирал голову внутри Успенского собора, подивился, как пристроили к нему Троицкую церковь, послушал монастырскую тишину и часовой перезвон — и зашел в трапезную.
Штука в том, что в трапезных обычно стерта граница между домашней кухней и кухней общественного питания: там готовят ту же еду, что в обычных русских домах и квартирах. А еще вспоминают старинные рецепты — и экспериментируют: тоже как на домашних кухнях. В московском Новоспасском монастыре, например, добрые делают пирожки с селедкой, в арзамасском Николаевском, и не только в нем, — чебуреки с кальмарами. Кухня постная, а разнообразия хочется.
Вообще, трапезные при монастырях и в больших городах не теряются, а в маленьких это часто одно из немногих мест (если не единственное), где можно нормально, по-человечески поесть. Хотя далеко не во всех готовят прилично, что даже странно: да, человеку достаточно хлеба насущного, но почему же тот должен быть невкусным и плохо сделанным? Это ведь не по-божески.
В старицкой трапезной тогда было немноголюдно: двое мужчин и две женщины тихо и спокойно ели за одним из длинных застеленных клеенками столов. На дальнем, у противоположной стены, столе под отеческим взором тверского митрополита Амвросия сушились нарезанные и уже порыжевшие яблоки. На другом стоял ящик, полный сахарных плюшек. А стены трапезной были расписаны так, что я сначала долго ходил и рассматривал эту исполненную серьезной радости лазурно-солнечную живопись.
Христос умножает хлеба и рыбу, и народ собравшийся строг и благодарен. Апостолы вытягивают полную рыбы сеть по правую сторону лодки, а Симон же Петр — опоясавшись, ибо был наг, — бросился в воду, ко Христу. На Тайной вечере у каждого по равному куску хлеба ли, пирога, но один отвернулся и как будто тьма сгустилась за его спиной. Павел Фивейский, самый первый монах, молча разговаривает с пришедшим к нему Антонием Великим, и у ног их ворон, каждый день приносивший в клюве по половине хлеба, но в тот день принесший целый.
Уверенный рисунок, точные композиции, гармонично подобранные краски — видна была рука мастера, может быть, еще молодого, но стремящегося, насколько это возможно, к совершенству. На обед в тот день был суп из сома, судака, минтая и путассу, рыбная котлета с картофельным пюре, яйца с майонезом с тертым сыром, бутерброд с сыром расплавленным, шарлотка и яблочный компот.
Не очень люблю это слово: его часто употребляют, когда чувствуют неловкость в представлении еды, не самой привычной для говорящего — изысканных, еще говорят, кушаний. Но трапеза это всего лишь стол, общий монастырский стол, и то, что едят за ним сообща, и я сидел как раз за трапезой, хоть и в одиночестве.
Недавно, два года спустя, я снова там трапезничал. Отец Дамаскин, настоятель, подробно водил нас по монастырю, по его истории и смыслам. Показывал все храмы, их устройство, место, где была могила сосланного Лжедмитрием в родную Старицу первого московского патриарха Иова. Объяснил, что дрова, сложенные в нишах монастырских стен, нужны для одного из братьев, живущего в келье с печным отоплением. Нет, это не наказание — ему так больше нравится. А еще настоятель спустил нас в костницу и рассказал, как там нашли после освобождения города от оккупации тела замученных красноармейцев.
В советские времена в монастыре был краеведческий музей, и в память этого в одной из палат сделали стенд с фотографиями разных десятилетий: вот идиллия Прокудина-Горского, вот снимки немецкого офицера времен войны, вот разрушенная обитель без стен. В церковной лавочке рядом со стендом продавали шоколадки «Монастырский гостинец»: «Смирение», «Долготерпение», «Милостыня», «Целомудрие», «Пост». На обороте «Поста» было написано: «Пост — хороший учитель. Сытый не способен к великому делу».
Потом отец Дамаскин повел нас в трапезную. В тот день начался Рождественский пост и была, в дополнение того, пятница: на трапезе ждала только растительная пища. Рассыпчатая гречка, квашеная капуста, пирожки с повидлом — а еще брюссельская капуста в азиатской заправке, напоминавшей том-ям: и такие бывают православные опыты. Все это было хорошо приготовлено и вкусно — и насыщало, но в меру, так, чтобы было достаточно для продолжения жизни и трудов.
Мы разговаривали о здешней жизни, отец Дамаскин сказал, что в монастыре всего шесть монахов, едят они дважды в день, не завтракая, — и молча. Мы тоже тогда помолчали. А я подумал о том, что, может, сытый не способен к великому делу — но и голодный не способен тоже. Впрочем, вслух я этого не сказал: великими разные люди считают и разные дела. Спросил только, кто расписал трапезную, и отец Дамаскин улыбнулся: «Мой предшественник, отец Паисий». Рассказал, что контуры на стены наносил тот с помощью проектора, с рисунков.
Ночевал я в ту ночь над трапезной, в монастырской гостинице, в восьмиместной келье с видом на собор и Троицкую церковь. Напротив, за стенами невидимо присутствовала Волга. Я хотел встать совсем рано, поставил себе в телефоне будильник, но тщетно. Разбудил меня мерный однотонный звук, перешедший в колокольный звон, возвещавший о службе: семь часов, пора просыпаться и тем, кто в монастыре гостем. И тогда я действительно почувствовал себя старичанином.
